Подпишись на каналы
NewDayNews.ru

Суббота, 21 октября 2017, 16:55 мск

российское информационное агентство 18+

Евгений Гришковец: Год начался ужасно страшно Теракт во Франции высветил лицемерие и ханжество Европы

Евгений Гришковец: Год начался ужасно страшно / Теракт во Франции высветил лицемерие и ханжество Европы

Никто из здравомыслящих от нового года ничего хорошего не ожидал, но всё же была надежда. Однако год начался ужасно страшно. «Мне противно было видеть, как бездарный артист Франсуа Олланд с трудом скрывает радость от произошедшего», – пишет в своем Интернет-дневнике известный российский драматург, писатель Евгений Гришковец, комментируя теракт и его последствия во Франции. По его оценке, атака террористов и последующие события в полной мере высветили лицемерие и ханжество Европы.

приводит эту публикацию полностью:

Я не Шарли!

Год начался плохо. Ужасно! Страшно начался год. Никто из здравомыслящих от него ничего хорошего и не ожидал, но всё же было ощущение и надежда, что будет перевёрнута страница уходящего трудного года, и что новый начнётся с чистого листа… Надежда, что утро вечера мудреннее.

Не вышло! И кровавые чернила, которыми писались предыдущие годы, просочились сквозь страницы и залили новую.

Я в тяжёлом унынии и почти в отчаянии от того, что стряслось во Франции. Я в ужасе от кровопролитных и хладнокровных терактов в Париже, в унынии и почти в отчаянии от того, что было после…

В новостях всего мира про парижские теракты много и раз за разом показывали и показывали лежащего на тротуаре раненого человека, который на беду поворачивается и смотрит на приближающегося к нему террориста с автоматом. Всё происходило очень быстро. Лежащий беспомощно поднимает руку, прикрываясь ею от надвигающейся смерти… Звучит выстрел, рука падает, и человек замирает так, что не остаётся никаких сомнений в том, что произошло. Через мгновение террорист перешагивает через убитого им человека.

Мои дети видели эти кадры. Они затихли от ужаса и простоты того, как выглядит смерть на экране их телевизора, снятая на обычной улице средь бела дня. А дочь с заполненными слезами глазами сказала: «Папа, он руку поднял, прикрываясь… Так беспомощно, так естественно… Наверное, любой человек так бы сделал… Как жалко!… Как страшно!… Невозможно смотреть. Зачем они это показывают и показывают?»

В том беззащитном и столь человеческом жесте, в той попытке закрыться ладонью от автомата и смерти весь кошмар и беспощадный смысл произошедшего в Париже. В этом страшный символ встречи человека с нечеловеческим.

Дальше мы наблюдали, не в силах оторваться от телевизоров, вполне беспомощные действия французской полиции, которой террористы случайно или намеренно оставили в угнанной машине удостоверение личности, как визитную карточку. Мы видели жандармов, полицейские машины, вертолёты, экипированных, как Дарт Вэйдер, французских спецназовцев, неуклюже карабкающихся по какому-то склону… Мы слышали про захват заложников в кошерном магазине…

Мы слушали подробности того, как убивали несчастных в редакции злополучного сатирического журнала Шарли Эбдо. Мы узнали, что террористы, прежде чем убить, требовали у своих жертв назвать свои имена. Фантазии не хватает, чтобы представить, какой ужас пережили перед смертью эти люди. И никакого воображения не хватает, чтобы воспроизвести то нечеловеческое хладнокровие и ту космическую жестокость, с какой действовали те, кто это совершил. (Людьми их и их имена я называть не буду, так как людьми их назвать нельзя).

Мы видели, как вскоре после бойни в редакции журнала, парижане пошли на улицы. Они собрались на Площади республики. Люди не могли оставаться дома. Людьми двигало желание не оставаться одним, им нужно было увидеть других людей и оказаться с ними вместе. Они не могли оставаться наедине с ужасом и страхом…

А потом началось то, что погрузило меня в тоску, уныние и почти отчаяние. То есть, пошли комментарии и выводы, на которые не скупились европейские лидеры, журналисты, да и многие простые европейцы, которым давали микрофон и показывали в новостях… Потом 11-го января в воскресенье на улицы французских городов вышли миллионы людей, возглавляемые руководителями многих европейских стран и делегатами со всего мира. СМИ сообщили, что столь масштабной акции не было никогда.

Я смотрел. Я слушал. Я читал плакаты в руках людей… И мне становилось душно и страшно одиноко. В какие-то моменты было даже противно…

Кто-то нёс транспарант со словами из песни Джона Леннона «Имэджин» и было ясно, что несущие это вообще не понимают, что произошло, что происходит и в каком времени они живут. Многие несли в руках карандаши и ручки, как бы говоря и подчёркивая солидарность с убитыми из журнала Шарли. Очень многие несли листочки, на которых было написано «Я Шарли», и в руках многих и многих я прочёл слова типа: «Мне не страшно, нас не запугать, не бойтесь» и так далее.

Европейские лидеры наперебой говорили о попытке нанести удар по свободе слова, по свободам вообще, по европейским ценностям… Они уверяли, что после этого страшного и кровавого акта свобода слова только окрепнет, европейское общество сплотиться и усилиться, а европейские ценности станут только ценнее. Люди в Париже, собравшиеся в огромные колонны, как бы иллюстрируя сказанное, жались друг к другу, плотно заполняя улицы и площади…

Мне довелось в жизни видеть во многих театрах много плохих актёров в плохих спектаклях. Это неприятный опыт, но он опыт.

Мне противно было видеть, как бездарный артист Франсуа Олланд с трудом скрывает радость от произошедшего. Он вёл себя 11 января, как именинник, как заштатный актёр, которому неожиданно устроили пышный бенефис, и у него вдруг появился шанс побыть в центре внимания и возможность сыграть новую роль. Он периодически даже забывал изображать скорбь. А когда изображал, то у него плохо получалось…

Его же обращение к нации было похоже на бессмысленную предвыборную речь, состоящую из лозунгов и призывов, без малейшей попытки осознать случившееся, признать свои ошибки и непосредственную вину за бездарное руководство, заигрывание с исламистами как внутри страны, так и за её пределами, за слабость и некомпетентность спецслужб, за кашу в мозгах и раздрай во французском обществе, в котором ультраправые набирают силу и «блещут доспехами», а гей-парады проходят масштабнее, чем празднование Дня взятия Бастилии.

Я ждал от лидера Франции в такой день и в такой час чего угодно, но только не пафосной глупости. Я ждал от него того, что мы, наивные, так ждём от европейцев…

Я хотел услышать хоть от кого-то что-то разумное, что-то дающее надежду на то, что из произошедшего будут сделаны серьёзные выводы, а главное, будут пересмотрены абсолютно устаревшие и глупые взгляды на состояние происходящего в мире кошмара… и будут приняты меры… Давно необходимые меры.

Но нет! Я ничего подобного не услышал.

А ведь в Париже террористы одержали страшную и сокрушительную победу. Думаю, что ни даже не рассчитывали на такой успех, полученный такими малыми силами.

Как это страшно!

Посудите сами… Террористы невероятно умно и цинично выбрали для расправы журнал и людей, которым в исламском мире вряд ли кто-то посочувствует из-за опубликованных ими наглых и в сущности хулиганских карикатур. Эти карикатуры на Пророка бессмысленны по сути, как любая наглость, которая к свободе слова не имеет никакого отношения. Всякого мусульманина эти рисунки оскорбляли. Так что у авторов не было никакого шанса быть понятыми мусульманской стороной. А, стало быть, карикатуры были ёрничеством и наглостью без адреса.

Эти несчастные люди погибли не за свободу слова, а потому что оказались наиболее удобной мишенью в той бесчеловечной игре, которую ведёт исламистский терроризм. А террористам всё равно кого и где убивать. В этот раз было выгоднее убить людей из Шарли.

Террористы спокойно, хладнокровно расправились со всеми, с кем хотели, дали снять себя многими камерами и на многие телефоны, а потом скрылись средь бела дня в центре столицы самой свободолюбивой страны. Они оставили удостоверения личности в угнанной машине, они устроили в прямом эфире шоу с погоней, они долго сидели осаждённые сотнями жандармов, над ними летали вертолёты… Они дали интервью по телефону и сказали ровно то, что хотели сказать на весь мир. Их имена узнали везде, их лица были на всех экранах. А потом они умерли, как хотели, с оружием в руках. Они всё сделали что и как хотели те, кто их к этому готовил.

А другой террорист в то же самое время взял заложников в кошерном, грубо говоря – в еврейском, магазине, предварительно застрелив женщину-полицейского. То есть, он продемонстрировал, что ворвался не в первый попавшийся магазин, а захватил именно кошерный, взял в заложники тех, кого хотел, там, где хотел, и делал всё, что хочет. Он убил четырёх человек… Ему дали высказаться по телефону, как он хотел, и умер он тоже, как хотел.

В результате Париж собрал делегации со всей Европы и мира, а на улицы французских городов вышли миллионы людей. Это страшная победа террористов и терроризма как такового. На такой успех террористы вряд ли рассчитывали.

И эту ужасную победу, и своё поражение необходимо признать! Признать со всей серьёзностью и строгостью. Признать, понимая происходящее, как особую войну, которая идёт давно. Это необходимо признать, чтобы осознать, с каким нечеловечески жестоким, бездомно-тёмным, абсолютно безжалостным, изощрённо-умным и бесчеловечным сознанием мы все имеем дело.

А ещё необходимо европейцам признать публично и признаться самим себе, что удар террористы нанесли не по свободе слова, не по свободе как таковой, и не по европейским ценностям, которые в своей основе являются ценностями общечеловеческими… Удар был нанесён по лицемерному и ханжескому устройству общества так называемых развитых европейских стран. По обществу, которое давно не верит в то, что декларирует.

Это удар по Франции, Бельгии, Великобритании, Германии и так далее, где целые районы и округа городов, а то и отдельные городки и города стали целиком и полностью арабскими. Они стали такими не вчера. География таких районов и городов растёт прежде всего потому, что исконные французы и немцы покидают эти районы и города, бегут от мусульманского соседства, не хотят отдавать своих детей в школы к мусульманским одноклассникам, да и вообще стараются держаться подальше от пришлых. Их можно понять… Пришлые не хотят ассимилировать, не желают блюсти и хранить чуждые им правила и уклады.

Но как понять то, что те, кто бежит мусульманского соседства, в то же время ратуют за мультикультурализм и толерантность? Как понять тех, кто старается не входить в арабские кварталы Брюсселя или Марселя, но при этом изо всех сил изображает из себя всетерпеливого, встерпимого, вслюбящего и толерантного европейца до мозга костей?!

Как это понять?!

А очень просто! Это лицемерие и ханжество.

Но это лицемерие, во-первых, не скрыть от арабских соседей, во-вторых, оно прекрасно видно и понятно террористам, которым всё равно кого убивать.

Только как ханжество и лицемерие можно понимать и европейскую миграционную политику, в которой только и есть что заигрывание со своей толерантной аудиторией и со своими уже многочисленными мусульманскими избирателями, но нет ни капли здравого смысла, трезвой оценки реальной ситуации и даже элементарного чувства самосохранения.

Именно эта бессмысленная и дикая миграционная политика создала условия для того, чтобы отчаявшиеся люди из нищей и страшной Азии и Северной Африки любыми способами, кроме легальных, пытались добраться до европейских берегов. Они тонут и умирают от жажды на утлых судёнышках и баржах, задыхаются в трюмах, цистернах и контейнерах, пытаясь переплыть Средиземное море, они лезут на стены и гибнут от электрического тока, пропущенного через колючую проволоку, которой отгорожены испанские анклавы в Марокко. Они делают это потому что знают – если преодолеют море или стену, то их обратно не отправят.

Кто придумал эту дикую и смертельную полосу препятствий, этот бесчеловечный экзамен? А придумали это цивилизованные и толерантные европейцы. Как это можно понять?!!!

И с какой стати тем, кто преодолел такой ужас и унижение ценить и соблюдать правила и нормы той страны, куда они добрались, пройдя через ад?… Да, к тому же, чаще всего они вырвались из ада, который во многом устроили те самые европейские страны.

Лицемерие и ханжество не замечать того, что в Европе не зреет, а давно назрел страшный кризис полного отсутствия идей дальнейшего развития того общества, каким оно стало за последние четверть века… Общества, в котором целые социальные и национальные пласты не доверяют, презирают и открыто ненавидят друг друга.

Миллионы людей вышли на улицы, желая заявить, что их не запугать и они не боятся. Это у многих было написано на бумажках и плакатах. При этом, эту беспрецедентно большую манифестацию охраняли беспрецедентно большие силы полиции и жандармов… Всё правильно! Наверное, те, кто спланировал и организовал эти бесчеловечные злодеяния ликовали, глядя в телевизор на происходящее. А может быть, они смотрели в окно… Кто знает?

Эти непостижимые человеческим сознанием чудовища… Чудовища, исполненные жестокостью и мраком должны были ликовать, видя такое количество напуганных людей на улицах Парижа. Людей, которые даже себе не признались в том, что из вывел на улицы нормальный и понятный человеческий страх. Страх осознания, что смерть от рук террористов существует не только в телевизоре, что она не на Манхэттене 11-го сентября, она не за морем в Сирии, Ираке и Ливии, она не в Пакистане, она не в Махачкале, и даже не в лондонском метро… Смерть тут рядом на соседней улице, у смерти французский паспорт, смерть говорит по-французски… Смерть живёт по-соседству…

Парижанам и приезжим нужно было 11-го января оказаться в тесной толпе рядом с другими людьми. Им нужно было увидеть и убедиться, что они в своём страхе не одиноки. Люди не могли оставаться одни по домам, ощущая сколь беззащитны их дома, беспомощна их страна, а также их потерянный и утраченный европейский миропорядок.

Если бы французы ощущали, что их дома – это их крепость, что Париж – это столица подлинных, всецело защищённых свобод и непокорённого достоинства, если бы они были уверены в силе своего государства, президента и правительства, если бы были убеждены в незыблемости своих европейских ценностей (я подчёркиваю – именно в незыблемости) они бы не вышли в таком количестве на улицы своих городов и своей униженной террористами прекрасной столицы.

А множество французов-мусульман вышли на улицы, напуганные не только кошмаров терактов, но и движимые страхом усиления исламофобии, опасением прорыва ненависти к любому мусульманину или просто очевидно приезжему. Они спешили сообщить всем о том, что не имеют ничего общего с террористами и радикальными исламистами. Этим людям тоже стало страшно в их жилищах… Хотя карикатуры журнала Шарли не могли не оскорбить их религиозных чувств.

Люди шли по Парижу. Я всматривался в их лица, сидя на корточках возле телевизора. Лица многих были растеряны, глаза широко распахнуты. Люди боролись с ужасом и страхом, прижимаясь друг к другу. Они словно грелись в лютую стужу. Они храбрились. Они несли бумажки со словами, что их не запугать… А на крышах эту демонстрацию охраняли снайперы.

Если бы я был в Париже в воскресенье я бы тоже вышел на улицу. Я бы тоже нёс листочек. Но на нём я написал бы следующее: «Я не Шарли, но я боюсь!»

Я не рисовал карикатур на Пророка, но я боюсь, потому что террористам всё равно кого убивать.

Я боюсь, что вы… Все вы, кто вышел на эти манифестации, ничего толком не поняли… Не поняли что происходило и произошло. Вы не признаёте, что ваше общество слабо и лицемерно, а ваши лидеры не обладают волей и неспособны хоть как-то вас защитить.

Я боюсь, что больше вы так не соберётесь никогда… Потому что если, не приведи Господь, случаться новые кровавые теракты, вы уже попрячетесь по домам и не будете искать поддержки друг в друге, а доверие к своему государству потеряете окончательно. Или же наоборот пойдёте громить и жечь своих мусульманских соседей и сограждан.

Я боюсь, что на всей этой истории многие ваши политики заработают очки и разыграют случившееся, как козырную карту.

Я больше всего боюсь, что из-за вашего лицемерия и ханжества всё европейское лоскутное одеяло, да и мы в том числе, станем ещё более разобщёнными перед страшной опасностью и бездонной тьмой, которая пока только слегка вас задела, послав в Париж всего нескольких террористов.

Но я не был в Париже. Я сижу за столом дома и пишу это. Я понимаю, что европейцы моих слов не услышат, как я не услышал ничего вразумительного от европейцев. Мне тоскливо и почти отчаянно.

Мне ужасно жаль тех, кого выбрали мишенями в редакции Шарли. Безумно жаль случайных покупателей кошерного магазина. Жаль всех жертв наступившего 2015 года. И мне безутешно жаль тех, кого взорвали в Волгограде в предновогодние дни 2013 года, жаль убитых грозненских милиционеров, незадолго до конца 2014. Это и их кровь просочилась сквозь страницу ушедшего года на чистый лист наступившего… Просто парижане об этом не знали и не узнают. Их СМИ если и говорили об этом, так только вскользь и с трудно срываемым злорадством. А в интернете злорадства никто не скрывал.

Мне тоскливо и страшно от того, что не признав своей слабости сейчас Франция и Европа не соберётся с силами. Для террористов все речи и шествия – это глупая лирика. Кому что-то хотели сказать французы 11-го января? Террористам? Это бессмысленно. Террористы понимают только силу и ничего иного. Для них не существует ничего человеческого. Ничего!!!

Наполеон Бонапарт, которого так ценят и которым так гордятся французы когда-то сказал: «Можно выиграть бой, но проиграть сражение; можно выиграть сражение, но проиграть кампанию; можно выиграть кампанию, но проиграть войну».

Однако французы сейчас не признают своего поражения и кровавую победу террористов… Они также не хотят признавать, что идёт война… Они не желают признать свою слабость. А террористам плевать, признают французы свою слабость или нет. Они эту слабость видят. И жалости к слабости у них нет. В них вообще нет жалости…

А ещё я не Шарли, потому что не согласен с тем, что из несчастных убитых делают героев и знамя свободы слова. Эти люди – просто несчастные жертвы, цинично выбранные для расправы. И они убиты не за убеждения, а по причине того, что как трофей в этой страшной игре они оказались более выгодны и заметны.

Я не Шарли… Я боюсь! Я закрываю глаза и снова и снова вижу, как лежащий на парижском тротуаре человек машинально, естественно, беспомощно, просто и… очень по-человечески закрывается рукой от автомата. В этом отчаянном жесте нет лицемерия. В нём последняя надежда на спасение.

Я не Шарли. Я боюсь.

Ваш Гришковец

Москва, Анастасия Смирнова

Москва. Другие новости 13.01.15

Куда бежать от Всемирного потопа? Ученые ждут конец света в 2015 году. ВИДЕО. / Разведка США против Ванги и Нострадамуса: кто точнее предсказал первые 15 лет ХХI века. О России, о воде и террористической угрозе. / От расстрела пианино в телеэфире до сжигания книг – один шаг? (ВИДЕО). Авторская колонка зама главного редактора НР-Екатеринбург Александра Родионова.

© 2015, РИА «Новый Регион»

В рубриках / Метки

Новости партнеров